Рус
Eng

Непобедимая и легендарная (продолжение)

    Моя армейская карьера в Израиле началась с курса молодого бойца. Со всей страны собрали ребят, которые уже не годились по возрасту для срочной службы, в основном с высшим образованием, и устроили им 3-х недельные сборы. Призывной пункт находится в центре страны, там нас быстренько рассортировали по взводам, сделали прививки, сняли отпечатки пальцев и снимки всех зубов — как нам оптимистически объяснили — на случай опознания тела, переодели в форму и рассадили по автобусам. База, где нам предстояло служить, находилась на юге страны недалеко от побережья, в песках.

    Наш взвод — примерно 30 человек — состоял из » интернациональных евреев » — репатриантов из разных стран. Там были и американцы, и аргентинцы, и француз, и иранец, и даже один парень — эфиоп.

    Но подавляющее большинство — все же были русские, причем примерно половина из них — врачи. При взгляде на эту пеструю компанию приходило в голову, что название » курс молодого бойца » тут не совсем уместно — мы были уже не такие молодые, лет по 30 — 40, почти все отцы семейств, и уж совсем не бойцы — с животиками и намечающимися у некоторых лысинами.
Но наши командиры воспринимали нас всерьез, видимо собираясь сделать из нас боевой костяк израильской армии.

    Взвод расселили в палатки, дело было в конце лета, так что погода позволяла. Первое, что удивляло на базе — это количество боевых патронов, валявшихся под ногами, такое впечатление, что ими засеивали территорию, стараясь не пропустить ни единого метра. Поначалу мы, приехавшие из России и знакомые с советской армией, порывались каждый найденный боевой патрон сдать в оружейку. Но после нескольких таких попыток, когда там на нас посмотрели как на психов — это дело бросили и внимания на них обращали не больше, чем на пробки от бутылок. Вообще отношение к боеприпасам тут очень простое. Когда через пару дней нам выдали оружие — , мы получили по три пустых магазина. После этого оружейник вытащил на улицу со склада цинк с патронами и развернулся, чтобы идти обратно на склад. На наш робкий вопрос — » А когда будут выдавать патроны? » — он недоуменно посмотрел на нас — » Так я же вам уже выдал. Открывайте цинк и набивайте магазины сами — не маленькие. » То есть, понятия о том ,что патроны выдаются по счету — тут не существует. В принципе ничего не стоит кроме магазинов наполнить еще и карманы — никто не проверяет. Более того, когда в конце срока мы сдавали оружие, то магазины освободили от патронов в коробку и сами магазины скинули в одну кучу также без счета.
   

В отличие от боеприпасов, само оружие контролируется очень строго. На второй же день нам выдали автоматические винтовки М — 16. Никаких глупостей типа спиленных бойков или залитых стволов тут нет — оружие вполне боевое. Перед этим нам морочили голову о правилах безопасности при ношении оружия, строгих запретах и ужасных карах при их нарушениях. Инструктаж был неформальный, командиры воспринимали все это очень всерьез, в отличие от нас, непуганых идиотов.
    С момента выдачи оружия до момента сдачи его в оружейку не разрешается расставаться с ним ни на секунду — в буквальном смысле. Спишь — клади под голову, идешь в туалет — вешай на гвоздик, а если заболел и тебя увозят в больницу — то тебе положат ружье на носилки.
    Говорят, что в случае утери оружия суд влепит 10 лет тюрьмы без долгих размышлений. Причина — потерянное оружие может попасть к арабским террористам и из него будут убивать наших.
    Нас так выдрессировали, что если вышел из палатки на 15 метров без ружья, то уже чувствуешь, что чего — то не хватает, и бежишь обратно, пока никто из командиров не увидел — а то живо получишь наряд вне очереди.
    Кстати, мне очень понравилась винтовка М — 16 — легкая, удобная для переноски, с точным боем. Есть в армии еще несколько автоматов, один из них Галиль — нечто вроде Калашникова, но несколько измененный, и знаменитый автомат Узи. Последний мне не понравился — короткий, тяжелый, очень небезопасный. Если его уронить на пол, он может выстрелить, несмотря на все предохранители.
        

    Командиром взвода у нас была довольно милая интеллигентная девочка — лейтенант, лет 20. Она понимала, с кем дело имеет, и нас старалась не обижать. А вот командиром отделения дали пигалицу метр с кепкой, лет 18, которая некоторым из нас годилась в дочери. Она, по-видимому, страшно комплексовала по этому поводу, пытаясь компенсировать недостаток авторитета грозными криками и угрозами. После двух — трех ее попыток поднять на нас голос нам это надоело, и мы попросили начальство убрать ее из командирш. После этого нам дали другого — молодого парня — сержанта, полного пофигиста, кстати, родом из Грузии, и с ним мы жили душа в душу до конца сборов.
    Из — за нашего предпенсионного статуса особенно нас не гоняли, единственной неприятностью был недосып — все три недели мы спали по 6 часов в сутки. Поэтому стоило нашим командирам нас усадить — в тень прямо на песочек, как тут принято, и начать какое -нибудь занятие, как тут же раздавалось легкое сопение, плавно переходящее в храп. Это очень нервировало командование, нас тормошили, но помогало ненадолго. Занятия проводили с утра до отбоя, с 5 утра до 11 вечера, с перерывами на еду. Личного времени было около часа в сутки.
    Кстати, еда была вполне сносная, достаточно обильная и съедобная. Постоянно было мясо, салаты из овощей, давали и фрукты. По сравнению с советской армией — просто ресторан.
        

    Постепенно наш взвод стали ставить и в наряды по базе. Тут нас ожидал еще один сюрприз. Оказывается в израильской армии очень смутно представляют, что такое часовой и как он должен себя вести на посту. Часовые курят, едят на посту, рассказывают друг другу анекдоты. Однажды вечером я видел, как парень — сержант — начальник караула на воротах базы, во время своего дежурства подогнал поближе к воротам свою машину и пол — дежурства ее любовно мыл и протирал под громкую восточную музыку из приемника. То есть, в уставе вроде бы записано, что нельзя это все делать, но всерьез это не воспринимается.
    Однажды меня поставили на пост около склада боеприпасов. Когда я попросил инструкций — кого пускать, кого не пускать, мне было сказано: — » К тебе придет оружейник Амир — так ты его пусти. Он возьмет, что ему нужно «. На мой вопрос — а есть ли у него удостоверение, что он оружейник — мне сказали: — » Удостоверение есть, только он его не носит, но ты его все равно пропусти «. Поэтому немудрено, что на многие базы можно заехать, не предъявляя никаких документов — достаточно не выглядеть арабом, быть в военной форме и сказать, что ты приехал на сборы. Удивительно еще, что базы при такой системе охраны еще не вынесли полностью.
    Я надеюсь, что действительно важные объекты охраняются как положено, но на этой учебной базе с охраной был полный бардак.
        

    Большим достоинством израильской армии является отсутствие строевой подготовки. То есть, она как бы и существует, но никакого значения не имеет. За все время сборов мы раза 3 прошли строем в столовую, да таким строем, что любой советский старшина умер бы от смеха, если бы увидел. Все остальное время мы перемещались нестройной толпой примерно как немцы, отступавшие под Сталинградом.
    В каждую палатке жили по 6 человек, обычно большинство составляли » русские «, и 1 — 2 иноязычных. Жили мы с ними мирно, отношения складывались обычно хорошо. По вечерам, когда рассказывали анекдоты, естественно по — русски, обычно находился кто-то сердобольный, который синхронно переводил им все на иврит, чтобы и они не чувствовали себя оторванными. Ненормативная лексика, как известно, непереводима, поэтому к концу сборов все они свободно матерились по — русски, что в дальнейшей жизни им несомненно пригодится.
        

    Среди наших » нерусских » однополчан встречались любопытные типы. Один из них — американец, Марк. Лет 38, маленький, с огромной головой и нескладными движениями, он больше всего походил на больного синдромом Дауна. При этом — умнейший мужик, преподаватель Тель — Авивского университета, автор нескольких книг по истории. Он приехал в Израиль из сионистских побуждений, и считал себя обязанным служить в армии обороны Израиля. Хотя по возрасту Марк уже не подлежал призыву, он явился на призывной пункт и потребовал его призвать. Военные, посмотрев на него, сделать это категорически отказались. Но Марк не отчаялся — несколько лет он добивался призыва, и, наконец, армия сдалась.
     С ним нянчился весь наш взвод. Утром при выходе на поверку все дружно расправляли ему перекрученные ремни, меняли местами неправильно надетые ботинки и поправляли противогаз. Каждый раз он, где -нибудь забывал ружье, и все бегали его искать. Он вечно терял головные уборы, магазины и прочие предметы. При этом — было очень интересно слушать его рассуждения об истории, о политике, и человеком он был добрым и милым.
     Его антиподом в плане военной подготовки был Шай — эфиоп лет 25 — 27. В 15 — летнем возрасте его призвали в эфиопскую армию. Призыв выглядел так — в деревню вошли войска и забрали всех подростков, которые не успели спрятаться. Он служил там лет 8, участвовал в войнах в Эритрее. Парень хорошо развитый физически, грамотный, хорошо умеет стрелять. Всегда улыбчивый, очень скромный, на сборах он проявлял рвение, всегда вызывался таскать тяжелые грузы на переходах, для того чтобы заработать хорошую рекомендацию и остаться служить в армии.
     Но ближе всех по ментальности нам были аргентинцы. Они тоже не дураки выпить, зажарить шашлычок и рассказать хороший анекдот.
    

     Различие в ментальностях четко проявилось под конец сборов. Один из наших ребят слегка провинился — не то опоздал на построение, не то еще что — то. За это он должен был предстать перед судом. Суд в части — это только название, фактически это аналог командирской разборки, но более демократичный. Он назначается, когда проступок довольно серьезный, но еще не уголовный, и наказание предполагается более тяжелое, чем просто лишение увольнения или наряд вне очереди. Провинившегося наказывает не просто его командир, а собирается 2 — 3 офицера части, и рассматривают его проступок, после чего выносят решение.
    По нашему мнению, к парню просто придрались, и » русская » часть взвода возмутилась. Человеку грозило повторное прохождение сборов. В этой ситуации немедленно появились активисты, которые начали » работу в войсках «. Было решено написать петицию в суд с требованием отпустить незаслуженно судимого, угрожая в противном случае устроить большой скандал, даже с привлечением прессы (был среди нас один журналист из русской газеты), от чего не поздоровится самим нашим командирам.
    Когда дело дошло до сбора подписей, тут и проявилось различие между » еврейскими детьми разных народов «. Наши, конечно, подписали все. Один затесавшийся между нами израильтянин — сабра (т. е. рожденный в Израиле) также подписал, хотя сомневался в полезности этого дела.
    Эфиоп и иранец просто не поняли, в чем дело. Если наказывают — значит надо утереться и принять, всякая власть от бога и протестовать нельзя и не нужно — таков был смысл их позиции, высказанной, впрочем, невнятно и косноязычно.
    Аргентинцы идею подхватили с восторгом, подписали петицию, бормоча при этом: » Ну мы им всем покажем, будут знать, как с нами связываться «.
    Отравленные демократией американцы идеей были неприятно удивлены, и петицию подписать отказались. » Как можно пытаться повлиять на Суд? «, говорили они. » Суд разберется, что парень не виноват, и все будет ОК «. А выкручивать руки суду — это не метод в демократическом обществе.
    Неприятно удивил меня француз. С одной стороны он как бы был согласен, что человека наказывают несправедливо, с другой откровенно побаивался возможных санкций против подписантов, в итоге, бекая и мекая, так подписать и не решился. Не знаю, насколько это типично для всех французов, но этот мое представление о французах ухудшил.
    Не знаю, что в итоге повлияло, наш ли протест или благодушие суда, но в итоге подсудимый отделался легким испугом — его строго предупредили и отпустили.
        

    Время сборов подошло к концу, дошло и до присяги. Тут выяснилась еще одно новое для меня обстоятельство. В тексте присяги есть слова — » я клянусь «. Так вот оказалось, что религиозные евреи клясться никому, кроме Бога, не имеют права. Поэтому, чтобы как-то выкрутиться, религиозные используют менее сильное выражение, что-то вроде » Я заверяю » или » Я заявляю «.
    Так или иначе, все мы присягнули на верность Израилю, сдали оружие и с чувством выполненного долга облегченно разъехались по домам.
        

    В итоге до сих пор я поддерживаю отношения с некоторыми ребятами, с которыми познакомился там, до сих пор приятно ностальгически вспомнить о вечернем мужском трепе на разных языках, о тихих беседах во время патрулирования базы. С некоторыми из ребят мы потом вместе проходили офицерский курс, со многими потом встречались в больницах и на медицинских конференциях.
    Таким образом, армия расширяет круг знакомств, помогает завязывать новые социальные связи, которые, говорят, после эмиграции восстанавливаются до прежнего уровня только лет через 7.
    Так что — рекомендую.
        

Продолжение — в следующем номере>>
    Вам будет предложена леденящая душу, кровавая история о прохождении мною офицерских курсов.

Введите запрос о лечении в Израиле
Ваше имя
Email адрес
Номер телефона

Сообщение

× Заказать обратный звонок

Ваше имяНомер телефона с международным кодом